Пустырь и пустошь
Выставка о злободневной русской реальности в ЦСИ «Заря»

Шестого октября в большом выставочном зале ЦСИ «Заря» под кураторством небезызвестного Андрея Ерофеева открылась выставка «Пустырь и Пустошь». Мы попытаемся разъяснить, почему «Пустошь» – это новое «Утро в сосновом лесу», и почему необходимо переписывать русский пейзаж.

Собравшийся в библиотеке ЦСИ «Заря» пул журналистов постукивал блокнотами по столу, параллельно играясь с диктофонами. Все пытались максимально соответствовать серьезности мероприятия. Все-таки какая тема! Какой куратор! Андрей Ерофеев – хулиган от искусства. В 2007 году он провел выставку «Запретное искусство — 2006», которая вызвала шквал религиозной и националистической критики, словно бы Андрей убил депутата в православной церкви. Дошло до того, что на Ерофеева завели уголовное дело за разжигание религиозной розни.

Тем не менее, заслуги Андрея Владимировича не заканчиваются секундной вспышкой провокации. Скандал не помешал ему занять первое место в рейтинге «50 самых влиятельных лиц в русском искусстве — 2007», составленном журналом «АртХроника». С 2002 года он заведовал отделом новейших течений Государственной Третьяковской галереи; был приглашен в музей-заповедник «Царицыно» для создания первой в стране коллекции современного искусства. В 2005 году провел масштабную выставку «Русский Поп-Арт», в 2014 – являлся одним из трех кураторов международной выставки «Post-pop. East meets West» («Постпоп-арт. Встреча Востока и Запада») в галерее Saatchi. В 2015 курировал выставку «Все козыри Владимира Немухина. Ретроспектива мастера нонконформизма».

Ощущение серьезности не покидало ни на минуту.

Андрей расположился на деревянной скамейке выше всех (не буквально выше, а скорее метафизически). Сидел и молчал. Зеленый кардиган, белая рубашка и очки а-ля Малкольм-Х. Но вступительное слово принадлежало не ему. Такую ответственность взял на себя художник, участник выставки Антон Ольшванг: «Художник сам вправе решать, с какой эмоцией подать свою работу. Тема «Пустырь и Пустошь», все эти пустоты – это то, что мы видим каждый день… Отсутствие инфраструктуры в определенных местах. В этих пустотах есть что-то магическое, что-то настолько трансцендентальное, что хочется погрузиться в эту пустоту и самому стать ей…».

Начался поток претенциозных вопросов, целью которых было создание белого шума, демагогии, чего угодно, лишь бы не утонуть во всепоглощающей неудобной тишине. Антон придерживался возвышенных взглядов о концепции, утверждая, что тема «Пустырь и Пустошь» – это в первую очередь нечто глубокое и мистическое, что кардинально резонировало с общим настроением выставки.

Вопросы быстро закончились. Мы молчали настолько гордо, насколько могли. Молчали так, как будто все уже сказано, делали вид, что обсуждение перешло на телепатический уровень. «Как вообще повелось-то?» – перебил наше гордое молчание виновник торжества. Андрей Владимирович Ерофеев начал свой монолог: «Характерный пейзаж определенной страны или определенного города не становится таковым, пока художник его не нарисует – так сказать, не «врисует» в наше сознание. В наше время нет зафиксированного пейзажа, как это было с «Утром в сосновом лесу» Шишкина в 19 веке. Сейчас другое время, новый пейзаж. У многих принято так – забраться на гору и смотреть вдаль. Мы же в рамках выставки предложили сосредоточиться на том, что у нас под ногами и за окном. Посмотрите вокруг, как часто вы замечали ничем не занятые, полуразрушенные пустые территории огромных масштабов? Они стали настолько характерной чертой нашего повседневного пейзажа, что мы не обращаем на это должного внимания и сами сливаемся с этой серой разрухой. У меня была задача собрать такие работы, которые откровеннее всего показали бы эти пустоши и пустыри, которыми усеяна наша страна».

Монолог был приостановлен принципиальным Антоном Ольшвангом: «Какой посредник – такое и восприятие, не обязательно видеть все это в таких мрачных тонах». У двух деятелей искусства завязался диалог, достойный отдельной книги. Мы сидели с лицами, полными понимания и проницательности, не смея издать и звука. Тем временем монолог Андрея Владимировича продолжался: «У страны должна быть национальная эстетика. Каким бы ни было советское время, эстетика диктатуры пролетариата была и до сих пор присутствует. У нас была возможность создать новую эстетику с наступлением эры свободных рыночных отношений, но мы ею не воспользовались».

На этом закончилось вступительное слово. Нас повели в выставочный зал. А в нем были работы, и не было «пусто».

На белых стенах зала устроились картины, насквозь пропитанные запахом русского бытия. Огромные полотна со свалками, болотами, заборами и пустотами представляют собой некую абстракцию настолько нам знакомую, что вызывают ностальгию.

«Иностранец бы подумал, что перед ним висит абстрактный экспрессионизм, правда ведь?» Правда Андрей Владимирович, правда.

По соседству с абстрактной живописью расположены не менее абстрактные фотографии среднерусской тоски. Фотографии без модификаций. Застывшие мгновения нашей повседневности.

«Типичная необъяснимая русская постройка, не понять для какого применения. Правда?» Правда Андрей Владимирович. Все правда.

Выставка «Пустырь и пустошь» – это весьма удачная попытка переписать русский пейзаж, продемонстрировать новое «Утро в сосновом лесу». Но нужна ли нам такая эстетика? Нужно ли нам культивировать чернуху? Вопрос открыт.

«Типичный русский пейзаж, правда?» 
Правда, Андрей Владимирович. Правда.