Жизнь как серия плохих перформансов

На фото в превью: акцию «В сторону объекта» Авдея Тер-Оганьяна

16 марта 2018 блогер Геннадий Пирогов, известный под псевдонимом Иван Облачный, стоял с плакатом «Путина в императоры!» в костюме императора предположительно в районе Китай-города, откуда его забрали в участок полиции, а затем в областной психиатрический диспансер. Так прервалась его карьера политического активиста и, возможно, акциониста, потому что в своих вылазках блогер уделял большое внимание художественной форме высказывания. В Сети сохранились комментарии расстроенных актеров массовки, которые скидывали резюме на вакансию «Реванш, мужчины от 2000 рублей», только чтобы получить в ответ от Пирогова манифест, почти полностью состоящий из дадаистских лозунгов. От мужчин за 2000 рублей требовалось иметь бороду и славянские татуировки, любить царя и хотеть жить в цифровом государстве.

Геннадий Пирогов на акции по поводу фильма “Матильда” (скриншот видео)

 

На контрасте с этой историей: институционально признанных акционистов, Катрин Ненашеву и Петра Павленского, без последствий отпускали с медицинских освидетельствований. И можно представить себе удивление Алека Петука, ушедшего невредимым с акции на Красной площади, что функционеры в штатском, как он сказал в интервью «Коммерсанту», неплохо понимают современное искусство. На этом можно бы и подвести черту: вот искусство, которое люди в штатском, с некоторыми сложностями, но понимают, и есть то, что за пределами этого — творческие потуги аутсайдеров, как и в истории живописи, чаще конвенционально нездоровых. Зачем вводить их в серьезный дискурс? Так вот, было бы хорошо, чтобы наше понимание акций и перформанса было несколько более объемным, чем тот полицейский (в терминологии Жака Рансьера) стандарт, который существует сейчас, то есть несмотря на оппозиционность действий признанных художников, сами институциональные рамки того, что мы считываем как современный русский акционизм и перформанс, во многом повторяют установленные государством, в то время как самые актуальные вопросы политики еще не вошли ни в поле интереса правоохранителей, ни в арсенал художников.

 

Алек Петук не прошел фейс-контроль Музея современного искусства “Гараж”

 

Как пример действий аутсайдерских по чистой случайности, приведу недавнюю акцию Артема Штанова и Анатолия Капустина, где они зачитывали фрагменты из личных переписок, чтобы продемонстрировать, что вместе с ключами шифрования мессенджера Телеграм получит ФСБ. Или представителей другой традиции, «Новых казачьих магов», которые сделали Жоржа Батая символом Батайска. Их знакомые «Шыпкъэм икIальэхэр» сожгли поселковый гараж в Энем, чтобы показать, что чиновники в московском музее «Гараж» с проходившей тогда Триеннале кое-чего недопонимают в политической стороне искусства. По словам группы, они испытали гнев по поводу невключения адыгейских художников в состав участников триеннале. «Возможно адыгейское искусство слишком дикое, слишком неистовое, слишком сложное для колонизаторской политики «Гаража», сказали художники в своем заявлении. Таким образом, акционисты-аутсайдеры временами приходят к самоосознанию как деятелей искусства, и это неизбежно толкает их на противостояние официальному искусству, сконцентрированному на простых продаваемых образах и зависимому от диктата государства.

“Шыпкъэм икIальэхэр”

 

На Западе эта же дискуссия о легитимации акций имеет несколько другой оттенок: после «захвата» музея Гуггенхайма в Нью-Йорке певицей Соланж Ноулз весной прошлого года в прессе заговорили о том, что если даже перформанс в поддержку альбома поп-музыки может быть объявлен искусством, что тогда нельзя назвать искусством? Журналистка и художница Элис Бакнелл пишет, что, пожалуй, граница между искусством и неискусством в акциях и перформансе ушла в прошлое. Теперь можно только определять, значимое перед нами произведение или «ленивое», сделанное походя. Одна из интервьюированных ей художниц Молли Сода предложила определять прескриптивное искусство как плохое, а многозначное – как хорошее. В подтверждение Бакнелл привела мнение, что эпоха соцсетей не нуждается в особом средстве немедленной и непосредственной реакции на события.

Соланж Ноулз, перформанс An Ode To. Фото Stacy Kranitz. Red Bull Content Pool

 

Вряд ли такая система оценки применима к нынешним российским реалиям, потому что она несет в себе осуждающий взгляд на большую часть действий молодых художников. Действительно, это однозначно или многозначно – зашить себе рот? А прибить себя к кремлевской брусчатке? Можно поспорить, что коллективный перформанс «Я горю» с современными интерпретациями усмирения плоти гораздо более многозначен, чем перечисленные действия Павленского. В нем активисты налагают на себя епитимью за грех уныния. Зритель, как христианский бог, то ли принимает эту жертву, то ли умер в XX веке. Потому лишен силы, способной ее остановить. Иными словами, в этой канве действий неизбежно возникают религиозные интерпретации, но не только — политические гораздо проблематичнее. Активисты, берущие на себя функцию помогать незащищенным слоям населения и гражданам коммуницировать, как об этом писала Клер Бишоп, в том числе, не понимая того в полной мере, принимают функцию надзирать и наказывать. Насколько хороша такая сложность, действительно ли она нужна? За счет чего можно создать другие режимы сложности? И из этих вопросов возникает более отвлеченный: как сами перформеры производят суждение о законченном или незаконченном произведении, где проходит для них рамка, отделяющая искусство от культурной практики, или, если предположить несущественность этой разницы, какова новая система оценки произведений?

Анна Боклер, перформанс “Я горю”

 

В попытке ответить на этот вопрос я разработала две гипотезы: согласно первой, акция и перформанс всегда смотрят в собственное прошлое как жанра и вступают с ним в диалог. И эта гипотеза развалилась почти сразу. Стоит вспомнить акцию «В сторону объекта» Авдея Тер-Оганьяна о проблематике бытового пьянства, формальных поисков ранней постсоветской живописи и связи между этими двумя множествами. В этом была опосредованная критика и акционизма тоже. Но вот из «новых русских» группа Pussy Riot основывала свое выступление в храме Христа Спасителя на эстетике феминистско-панковского движения Riot Grrrl, чья художественная деятельность была и остается побочным продуктом, в то время как ядро активности – это музыка и политические действия. «Монстрации» Артема Лоскутова и вовсе отсылают к ситуационизму.

Моей второй догадкой было то, что есть некоторое количество современных деятелей перформанса и акционистов, которые базируют свои произведения на философских текстах, и они могут очертить рамку своих произведений по включенности в теоретический дискурс. Для примера я взяла акцию Лизы Кашинцевой «Заплыв» в торговом центре Европейский, основанной на идее бодрийяровского симулякра, докрученного художницей до логического предела. Но она в небольшом интервью развенчала и эту гипотезу, сказав, что это была ее единственная акция, основанная на философском тексте, признанном в художественной среде. На вопрос, где в таком случае пролегает рамка сделанности ее произведений, Лиза ответила: «Для меня в акции, как и в любом произведении искусства, всегда важен образ. Образ — это сердце акции, которое, по сути, мало чем отличается от рисунка или книги. Вскрыть себе пузо в переполненном вагоне еще не значит сделать перформанс, но если из твоих кишок польется нефть, то это уже поэзия. Подняться до уровня поэтического жеста, выпрыгнуть, воспарить, по-моему, это и есть удачная акция».

 

Катрин Ненашева, перформанс “Между здесь и там”, на фото сжигает свой паспорт

 

Таким образом, к очевидным проблемам несовпадения акционизма и перформанса с художнической и институциональной точек зрения в России и на Западе добавляется зыбкость, с которой сами художники ее ощущают. Если исходить из оптики дерридианского «Парэргона», рамка, делающая художественное высказывание таковым, не представляет собой ни составную часть самого произведения, ни его окружение, а является третьим, независимым элементом. Этим элементом может быть отсылка к истории жанра или философский текст, но здесь мы видим, что понятия «образ» и «поэзия» и есть костяк действия. Соответственно, акция и есть культурная практика, и серьезное обоснование гипотезы об уничтожении границы между искусством и неискусством появится, как только нынешние «полевые» данные об акциях систематизируют. Но в практической деятельности возникает поправка, что художественной ценностью сами художники наделяют не любую акцию, а вписанную в некоторый анклав искусства в жизни, и его проникновение в жизнь ограничено человеколюбием. По словам Анатолия Осмоловского, радикальная гипотеза, высказанная композитором Карлхайнцем Штокхаузеном о том, что спектакулярные террористические акции тоже имеют художественную ценность, не может быть подтверждена, потому что дискредитирует любое художественное высказывание. Если развенчание искусства не является нашей целью, мы не будем поддерживать описанную выше позицию о полном слиянии жизни и перформанса. В искусстве сохраняется дистанция между зрителем и произведением. По крайней мере, зритель не может стать его жертвой.

Если проблематизировать эту точку зрения, то появятся два пути. В случае, если искусство в его гуманистической традиции имеет право на существование, то оно живо как отдельная институция. Акции и перформанс сохраняют некоторую дистанцию по отношению к зрителю. Часто она находится не в пределах тела: контактная импровизация и акции вроде «Tapp- und Tast-Kino» Вали Экспорт, где художница позволяла прохожим трогать себя за грудь, подтверждают, что дистанция – это нечто более неуловимое. В случае, если любое поэтическое действие – это перформанс, и, возможно, плохой, то искусство дискредитировано и отменено, а все, что мы в этом качестве воспринимаем, это обрывки поэзии. Стоит сказать, что понятийный аппарат для этого гипотетического мира находится в процессе зарождения. В этом случае кажется уместным ввести разделение возникающих художественных образов согласно тексту «После репрезентации» Дэвида Джослита на цельные образы, используемые в маркетинге и поп-культуре, они же прескриптивные, если применить эту систему к акциям и перформансам, и разрушенные, свободно циркулирующие образы, наполненные собственной скрытой жизнью, которыми оперируют злодеи и мыслители.

“Новые казачьи маги” посвящают в казаки Жоржа Батая, фото агентства Yuga.ru